Мсье знает толк в развлечениях и где что предлагают.

Мираслава писал(а): писатель Эдуард Лимонов, политическое завещание:

Даже кумир студентки Эдичка очнулся

Solomon писал(а):

Мираслава писал(а): писатель Эдуард Лимонов, политическое завещание:

Даже кумир студентки Эдичка очнулся

Мне непонятна истерика. Эти страны - потребители газа, они заинтересованы в поставках и низкой цене. Почему они должны покупать дорого и только у России? У меня есть друзья курды, но я у них ничего не покупаю - считаю, что дорого. Покупаю в другомместе. И наши отношения при этом не портятся. Я за них вступлюсь, если что, и они за меня.

zen писал(а): Мне непонятна истерика. Эти страны - потребители газа, они заинтересованы в поставках и низкой цене. Почему они должны покупать дорого и только у России?

Истерика по этому поводу возникает только у недалеких людей, не понимающих, что Россия главный бенефициар произошедшего.

Наверное поэтому всехпереигруна не позвали.

На митинг против Эрдогана вышло 2,5 миллиона человек

http://m.ednews.net/ru/news/world/29335 ... -tchelovek

амирспасалар писал(а): На митинг против Эрдогана вышло 2,5 миллиона человек

http://m.ednews.net/ru/news/world/29335 ... -tchelovek

Громкие загголовки от адвоката Ирана Аббаса Джумы.

«Турецкая модель» как парадигма девестернизации?
Турецкая модель модернизации общества и государства без малого столетие привлекает внимание ученых и политиков всего мира как уникальный пример мусульманской страны, в основе политической системы которой лежат западные по своей сути принципы светскости (лаицизма) и демократического правления. «Золотой период» европеизации Турции, казалось, только укрепил «модельность» этой страны, однако он оказался скоротечен и фактически завершился с началом официальных переговоров с Брюсселем осенью 2005 г. Чрезвычайно медленный, особенно в сравнении с опытом интеграции стран Центральной Европы, процесс переговоров с Анкарой и его формальное замораживание из-за «кипрского вопроса» в декабре 2006 г. сделало перспективы присоединения Турции к единой Европе чрезвычайно туманными.

Стагнация евроинтеграции совпала с началом политической делиберализации внутри самой Турции. С каждыми новыми выборами ПСР наращивала электоральную базу и все меньше нуждалась в «факторе ЕС» для мобилизации сторонников и противостояния оппонентам. Если в 2002 г., когда она приходила к власти, обещания демократических свобод были чрезвычайно важны как гарантия политического выживания консервативно-исламистской ПСР перед лицом угроз со стороны светской кемалистской элиты, то c 2007 г. ПСР уже обладала достаточной поддержкой, чтобы развернуть борьбу против своих идеологических противников, особо ярко проявившуюся в знаменитых делах «Эргенекон», «Кувалда» и ряде других. Каждый последующий выборный цикл (2011 г., 2014 г., 2015 г.) знаменовал собой новую волну – уголовное преследование политических активистов, нормативные ограничения свободы слова и собраний, жестокое подавление протестов. Хронологически совпавшие с выборным марафоном 2015 г. массовые теракты, жертвами которых в основном стали гражданские активисты, и свертывание «мирного процесса» с Рабочей партией Курдистана окончательно вернули Турцию во времена репрессивной политики начала 1980-х годов.

Масштабные репрессии после путча июля 2016 г. выглядели уже вполне логичным шагом (фактически с конца 2000-х гг. либерализация продолжалась только в сфере военно-гражданских отношений и миграционной политики). С каждым годом цена сохранения власти для режима Эрдогана становится все выше, а поддерживать стабильные отношения с партнерами в регионе и мире – все тяжелее. В жертву принесена «европейская мечта», с которой ПСР выиграла первые выборы, модель успешного сочетания демократии и ислама, гражданские свободы, экономический рост, еще недавно выступавшие символами процветающей «Новой Турции».

Внедряется новая мифология, призванная окончательно заменить кемалистские ценности секуляризма и «внешнеполитической сдержанности» неоконсервативными ориентирами, сочетающими ностальгию по имперскому прошлому и представление о Турции как «центральном государстве» макро-региона Афро-Евразии. Наиболее заметными проявлениями «неоконсервативной» или – как ее нередко именуют в России и на Западе – «неоосманской» политики стала, с одной стороны, настойчивая героизация султанов «Блистательной Порты» и в целом «славных страниц» османской истории в финансируемых правительством кинофильмах и телесериалах, с другой, – стремление закрепить военное присутствие в Сирии и Ираке, составляющих часть «османского геополитического пространства», зачастую с опорой на джихадистов в региональной политике.

Становясь все менее предсказуемой для западных партнеров и перестав выполнять роль «витрины демократии с исламским лицом» на Ближнем Востоке, Турция тем не менее не утратила привлекательности для стран региона. При всей неоднозначности шагов Эрдогана во внутренней политике, обаяние силы играет свою роль. Взятый Эрдоганом с начала 2010-х гг. курс на консолидацию власти создал новый внутренний баланс сил, в рамках которого полностью уничтожена старая система сдержек и противовесов (прежде всего, в лице армии и военной элиты). С одной стороны, в этом можно было бы усмотреть движение к современной форме политического устройства, в рамках которого военная элита не обладает политической субъектностью и где формируется новый общественный договор власти и общества. С другой стороны, открытым пока остается вопрос, кто теперь будет выполнять роль балансира в условиях высокой степени персонификации власти и ослабления светской институциональной компоненты политической системы.

В русле общемировой тенденции на авторитарный откат Турецкая Республика формирует новую модель отношений общества и государства. Правительство, системно ослабляя демократические институты, культивирует в массовом сознании убежденность, что соблюдение нового общественного договора и сохранение благ, которыми обладают граждане, целиком и полностью зависит от конкретной партии и даже конкретных политических деятелей. При этом подобная персонификация государства и общественных институтов вызывает не отторжение, а чувство сопричастности. Символом нового формата политического участия можно считать многомиллионные митинги в поддержку Эрдогана осенью 2016 г. Лозунги, с которыми Эрдоган приходил к власти, о построении «Новой Турции» – демократической страны с религиозными свободами, быстрорастущей экономикой, политическим решением «курдского вопроса» и неминуемым членством в ЕС – уступили место опасному сочетанию углубляющейся политической поляризации, снижения темпов экономического роста, эскалации напряженности как внутри страны, так и по периметру ее границ, беспрецедентному уровню накала в отношениях с Западом.

Претензии на роль глобального игрока с экстравагантными идеями о превращении Стамбула в местопребывание штаб-квартиры ООН сочетаются с общей тенденцией на милитаризацию. Начавшаяся в январе 2018 г. военная операция турецкой армии в северной Сирии по сути является частью стратегии наращивания военно-политического присутствия в регионе, достигшего после блокады Катара в июне 2017 г. немыслимых ранее масштабов. Об этом свидетельствуют военные вторжения на территорию Ирака (2008, 2015) и Сирии (2016, 2017, 2018), масштабные проекты создания военных баз в Персидском заливе и в Африке. Весной 2018 г. Турция в дополнение к уже существующей сухопутной военной базе в Катаре договорилась с Дохой о создании военно-морской базы на севере страны, рассчитывая на расширение возможностей оказывать давление на шиитский Иран и ибадитский Оман. Осенью 2017 г. в окрестностях сомалийского Могадишо открылась крупнейшая зарубежная военная база Турции. Вместе с многочисленными военными базами на территории Ирака и на севере Сирии и амбициозным проектом разработки авианесущего крейсера для расширения военного присутствия в Красном море и Индийском океане все это создает ощущение новой версии «турецкой модели», воплощающей идеи превращения Турции в государство, определяющее характер «региональной подсистемы» международных отношений на Ближнем Востоке. «У Европы есть Шенген, а мы создаем Sham-gen (Шам – Левант)», – говорил в свое время Эрдоган. Не случайно в регионе Турцию все чаще стали назвать «новым империалистом».

За последнее десятилетие Турция превратилась в гораздо более самостоятельного геополитического игрока, но при этом менее предсказуемого, уже не соответствующего представлениям США и ЕС о том, какую Турцию они хотели бы видеть в качестве «модели» для мусульманских стран Ближнего Востока. Турция теперь уже не «остров стабильности», а источник новых, зачастую неожиданных импульсов регионального масштаба. Похоже, что к такой Турции на Западе не очень готовы.

За такие длинные парадигмы, не упрятанные под спойлер, с тебя бочка шнапса.

Reno писал(а): не упрятанные под спойле

Приличные люди под чужой спойлер не заглядывают!